это предположение

Авг 10, 2013 | Рубрики Вестник

Однако это предположение нам не кажется вполне обоснованным, судя по географии остальных обителей, вступивших тогда в контакты с Россией. Как известно, в этом десятилетии достигали Москвы лишь представители монастырей из Срема и Баната (например, Крушедол, Ремета и др.), а из областей к югу от Савы и Дуная — только посланцы Студеницы, Милешевы, Троноши и Папрачи. По всей видимости, путь из Герцеговины или Черногории был для сербских монахов, как и для «братии» из Печского монастыря (резиденции сербского патриарха), тогда весьма трудным или фактически невозможным.

Точно так же при анализе сохранившихся материалов ЦГАДА можно отметить и тот факт, что в числе таких челобитчиков были и искатели «милостыни», ссылавшиеся на давние связи с Россией и на прежние царские грамоты (такими жалованными грамотами владели монастыри Милешева, Крушедол и др.), и случайные, эпизодические посланцы, которых поэтому иногда просто-напросто возвращали с русской границы восвояси. Такие же любопытные наблюдения появляются и при знакомстве со свидетельствами об аналогичных поездках той поры из болгарских монастырей. В те годы в Москву за поддержкой обращались из обителей Западной Болгарии, т. е. из Рыльского монастыря (он входил в диоцез Печской патриархии), Троицкого и Черепишского монастырей близ Врацы.

Однако все эти доступные нам сведения об усилившихся в 20-х годах XVII в. церковно-общественных контактах южнославянских стран с Россией вовсе не должны нас убеждать в том, что и тогда, и позднее речь шла лишь о благочестивых пожертвованиях русской церкви и двора, не заинтересованных в других формах и направлениях взаимосвязей с Балканами. Напротив, уже применительно к концу 20-х — началу 30-х годов XVII в. выявлен и обобщен в историографии целый ряд архивных материалов, говорящих о возобновлении (притом в довольно широких масштабах) притока на Русь балканских выходцев, пополнявших, как и на рубеже XVI и XVII вв., ряды русской армии.