мощные стачки 1912

Июл 2, 2013 | Рубрики Вестник

Хотя мощные стачки 1912 года проходили преимущественно под экономическими лозунгами, современники почувствовали качественные изменения в сознании рабочих. Когда в этом году, в условиях подъема рабочего движения, консервативная «Дейли мейл» обратилась к ряду политических, профсоюзных и общественных деятелей, а также к некоторым видным представителям культуры с просьбой ответить на единственный вопрос «Чего хочет рабочий?», большинство авторов ограничили свой анализ собственно экономическими проблемами. Однако на этом уровне различные варианты ответов не могли выйти за пределы банальной истины, что рабочие стремятся к повышению своего жизненного уровня. Гораздо глубже попытался вникнуть в социально-психологические истоки и одновременно в последствия «рабочих беспорядков» известный писатель и общественный деятель Г. Уэллс.

(Констатировав, что «рабочие теперь начинают бастовать за беспрецедентные цели—против системы», Уэллс добавляет, что рабочий «перестает верить в законы, перестает верить в парламент». Разумеется, в этом умозаключении есть немалая доля преувеличения: оно отражает то паническое состояние умов в верхах английского общества, которого не избежал даже такой прогрессивно мыслящий идеолог, как Г. Уэллс. Вряд ли есть основания относить эту характеристику ко всей массе рабочего класса.

Впрочем, один из лидеров лейбористской партии, Б. Тэрнер на партийной конференции в том же году, объясняя настроения рабочих, говорил: «Они не верят, что нищета предписана провидением, не верят, что немногие должны быть миллионерами и многие—пауперами, что система, которая обрекает мужчин и женщин на горе и деградацию — здоровая и разумная система».

Разумеется, более или менее осознанная ненависть к системе в целом охватывала всю массу лишь в моменты крайнего обострения классовых антагонизмов. Но в сознании передовых рабочих отрицание системы и признание социалистических целей рабочего класса стало устойчивым психологическим стереотипом. Он -пронизывал все стороны сознания и наиболее ярко выражался в освобождении от унизительного чувства социальной неполноценности, которое было навязано рабочим десятилетиями относительной политической пассивности.